Прости меня, дружок, за пьяное перо,
на эту болтовню, пожалуйста, не сетуй,
но знай, что до сих пор оплёванный Пьеро
на тоненьких ногах шатается по свету.

И мы, встречаясь с ним на ленточках дорог,
не ведаем, бредя с Пьеро почти что рядом,
что просто он подрос, напялил свитерок
и стёр с лица сурьму, белила и помаду.

Но, сбросив мишуру фигляра и шута,
в нём корчится душа — орущая, былая,
и полночью, когда с улыбками у рта
людские души спят, душа Пьеро пылает.

И на её огне он стряпает стихи,
и дремлет на плече у розоватой зорьки.
Рука его легка. Глаза его сухи.
А строки на бумаге солоны и горьки.

Но утро позовёт — и, сумку, как суму,
забросив за плечо, он скатится с порога...
И всё же я — представь! — завидую ему,
и всё же я — поверь! — иду его дорогой.

...Прости меня, дружок, за пьяное перо,
на эту болтовню, пожалуйста, не сетуй,
но знай, что до сих пор оплёванный Пьеро
на тоненьких ногах шатается по свету.